Третий час заслуженный артист П. терзал гармонь и охрипшим голосом орал матерные частушки:

На горе сирень цветёт,
Того гляди, сломится.
Парень девушку е**т -
Хочет познакомиться!

Зрители ломились в двери, рвались в окна, протискивались сквозь толпу, крушили мебель.

Время сдвинули на час,
Суета на глобусе.
Раньше х** стоял в постели,
А теперь - в автобусе!

-Оооо! - стонала заведенная публика. Экзальтированные поклонницы выли и заламывали руки, мужчины раскатисто ухали, дети смеялись, старики трясли седой стариной. Под ободряющие крики заслуженный артист пустился в пляс, резво приседая под "яблочко" и задорно раскидывая руки.
-Эх, эх, эх! - выдавал он.
-Ух, ух, ух! - поддавала и притопывала толпа.

Мне сегодня между ног
Как-то очень весело.
Это милка мне на х**
Бубенцы навесила!

-Ну мужик, ты даешь! - покатывались представители народа, душно клубясь перегаром.
Подстегнутый народной любовью, П. вдруг сделал то, чего сам от себя ( никак не ожидал... )

Разглядываю спутниковые фотографии города, в котором вырос. С высоты город видится ненастоящим, схематичным, упрощённым до набора простых геометрических фигур: прямоугольные крыши хрущёвок, окружности куполов, овалы стадионов, кривые просёлочных дорог, синусоиды рек, отрезки мостов...
Вот крохотный прямоугольник, в котором уместились детство, совсем еще молодые родители, коммуналка, сумасшедшая соседка, бабушка и еще живой дедушка. А вот растянутый овал со спицами, словно погнутое велосипедное колесо - это брошенная на землю тень от "чёртова колеса", с которого когда-то был виден целый мир - почти как сейчас, только тогда он виделся намного яснее.
А вот две параллельные прямые - длинные, тонкие, едва заметные. Это трамвайные пути, застрявший на них старенький, набитый людьми "Жигулёнок" и водитель трамвая, упрямо не желающий тормозить... Удар пришёлся в пяти сантиметрах от бензобака.
А вот и выпускной, институт, друзья на всю жизнь, водка до беспамятства, споры до хрипоты, вспыхнувшая ниоткуда и ушедшая в никуда влюблённость, балкон с голой соседкой, рябина в окно - это уже другой прямоугольник.
Идеальная окружность, прочерченная, словно циркулем с отметиной в самом центре. Это летняя беседка - правильная и простая по форме, как и те, ещё детские чувства, которые скрывает от дождя её круглая крыша. Круглая крыша, круглые дураки...
Чёрный квадрат, вросший в город щетиной голых деревьев - это парк, через который приходится поздно вечером возвращаться домой. И где-то там, за квадратом, у подъезда дежурит мама, стоит задержаться хотя бы на минуту.
А вот ещё один прямоугольник. Здесь уже всё по-взрослому, по-настоящему. Здесь всё впервые - обида, гордость, прощение и прощание. И то, о чём не напишешь.
Вот уже много лет, как я сменил карту, перебрался в чужую систему координат. Другие фигуры окружают меня, да и сама жизнь идёт теперь по другим уравнениям. И всё же, где-то там, в той незатейливой геометрии, умудрился я застрять бесконечно малой точкой... И, похоже, очень надолго.

Следующий пост будет веселее, обещаю.

Тема конкурса: День Красной Кнопки

-Точно не хочешь? - малыш в третий раз протянул Карлсону булочку, густо намазанную клубничным вареньем, но тот лишь вяло отстранился.
-Ну как хочешь, - малыш откусил большой кусок и, блаженно улыбаясь, принялся жевать.
-Мубубубуму! - промычал он с набитым ртом.
-Что? - не понял Карлсон
-Я спрашиваю, почему ты всегда такой хмурый?!
-Какой хмурый? - спросил Карлсон и поправил на носу очки с толстыми линзами.
-Ну такой... Во-первых, ты всё время грустишь, лицо у тебя печальное.
Карлсон подозрительно ощупал небритую физиономию и пожал плечами.
-Во-вторых, ходишь ты как старик - весь сгорбленный и ногами шаркаешь... Почему?! Ведь ты же мужчина в полном рассвете сил!
Карлсон устало отмахнулся.
-А одежда? - не унимался малыш, - Ты только посмотри как ты одет - ну прямо как мой учитель географии! Серые брюки, пиджак этот непонятного цвета - он на тебе как мешок болтается! А ботинки? Сколько лет твоим ботинкам?
-Ботинки как ботинки, - флегматично произнёс Карлсон, осматривая коричневые, со сбитыми носами калоши, бывшие когда-то ботинками.
-Не знаю я, - сказал малыш, отхлебнув чаю, - Странный ты. Сладости терпеть не можешь, кашу свою ешь с варёными овощами, - малыш брезгливо поморщился, - И молчишь всё время. Всё-то из тебя нужно клещами вытаскивать!
-Если ты что-то хочешь знать, пожалуйста, спрашивай, - сказал Карлсон и принялся протирать очки носовым платком.
-Ну хорошо...Ну вот... Вот почему ты живешь в подвале? ( Дальше... )

Сегодня я случайно обогнал грузовик с прицепом. Ну как случайно... просто он медленно ехал, а я быстро. Ну так уж получилось. А в прицепе у грузовика были лошади. Это я так предполагаю, что лошади, ведь видел я только одну лошадь. Вернее даже, не всю лошадь, а лишь её заднюю часть. Попу её. Круп. И почему-то мне показалось, что где-то там, в глубине прицепа, находится и остальная лошадь. Ну ведь должна же она быть где-то? Ведь если попа здесь, в прицепе, то и сама лошадь должна быть поблизости? Да и кто будет перевозить лошадиный зад без самой лошади? Глупости это. Лошадь в прицепе была вся целиком.

И вот я подумал: наверное этот человек, который за рулём грузовика, наверное, он очень добрый. Ведь только добрый человек будет перевозить лошадей. Пусть даже, если и виден только зад. Ну не будет злой человек перевозить лошадей. Злой человек может перевозить наркотики, или оружие... Или деньги в больших бронированных джипах. Или трупы в багажнике. Пассажиров, набитых под завязочку в распухшем салоне Газели. Но никак не лошадей. Энтропия добра, производимая лошадью в прицепе, просто раздавит злого человека - он весь размякнет и растечётся лужей по полу... А добрый, пожалуйста. Более того, добрый человек никого, кроме лошадей и перевозить-то не сможет. Ну кого еще? Не людей же...

И еще мне подумалось... Вот когда к этому человеку подходят другие люди, ну там на вечеринке, или на дне рождения, и спрашивают: а кем ты, мол, работаешь? То он отвечает - перевожу лошадей. И другим людям сразу становится мучительно стыдно за то, что они - программисты, доктора, адвокаты, дворники... И не потому им стыдно, что они плохие люди, вовсе нет - просто, это ОН перевозит лошадей, а не они... И люди сразу же опускают голову, низко-низко, и отходят от этого человека в сторону, и у них, наверное, портится настроение на весь вечер. Поэтому, с человеком, который перевозит лошадей, почти никто не общается. Ведь кому хочется всё время чувствовать свою совесть? И поэтому у человека, который перевозит лошадей, очень мало друзей. То есть, у него совсем нет друзей. Только лошади.

Где вы сейчас, убитые бевики хамаса, хизбалы и прочей насраллы? Отыскали ли вы свой правоверный рай? Где вы, разорванные на куски террористы-смертники, воины переполненных автобусов, ваххабиты дискотек и утренних кафе? Нежитесь ли в объятиях семидесяти дев?
Прочный ли сейчас у вас под ногами фундамент, "исламские фундаменталисты"? Что ж вам не жилось, мятежным, когда вы ещё были живы? Успокоились ли вы хотя бы теперь? Когда единственное, что в ваших головах - это израильские пули...
Пригрел ли вас под своим крылом всемогущий Аллах? Ведь всё, что вы делали, было во имя Его... Воспользутесь шансом, спросите у него на досуге - этого ли Он от вас хотел? Может быть, вы опять неправильно Его поняли? Может быть, убивать неверного нужно было, в первую очередь, в себе?

Иногда хочется вернуться на много лет назад, чтобы, вооружившись накопленным опытом, заново пережить какие-то моменты своей жизни. Вернуться, чтобы сделать что-то иначе, исправить старые ошибки; чтобы рискнуть там, где когда-то не решился или сказать, где когда-то промолчал.

Вернуться, чтобы четыре здоровенные детины вновь обступили у собственного подъезда. Шутка ли - каждому из них по девять, а тебе, всего лишь, шесть. И в ответ на их допрос, сопровождаемый ощутимыми толчками в спину - "Ты еврей? Ну скажи, еврей? Еврей, да??", не вырываться и не бежать со слезами домой к растерянным родителям. А с высоты своих шести лет, посмотреть в глаза главному обидчику - "Да. Еврей. Завидно?" И, задев его локтем, пройти мимо застывших от такой наглости девятилетних дылд. И лишь, завернув за угол, позволить себе выдохнуть.

И чтобы не обходить стороной двор новой девятиэтажки, выросшей рядом со школой и сразу же заселившейся двенадцатилетними уголовниками. Не уходить домой обходными путями, в страхе напороться на терроризирующую всю школу банду. А один раз, пройти мимо, унимая мелкую дрожь в коленях. А если заденут, то подраться. И быть побитым, но подраться, черт побери. И прийти домой с разбитым носом, с порванными галстуком, с кровью на белой рубашке и с честно заработанным уважением к самому себе.

И чтобы не отводить испуганно взгляд, каждый раз встречаясь глазами с той девушкой в троллейбусе номер девять. А переступить через себя, через присохший к нёбу язык и онемевшие вдруг ноги. Набраться наглости и предложить ей загнуть лекцию, на которую она и сама, наверняка, не хочет идти. И пригласить её в институтское кафе, что напротив, на мороженное и чашку кофе - всё равно на большее не хватит стипендии... И плевать, что тебе ничего с ней не светит. Во всяком случае, больше никогда не придётся задавать себе вопрос - а что было БЫ...?

И многое, многое ещё, о чем я никогда здесь не напишу, о чем никогда не скажу вслух. Как хотелось бы вернуться туда, всего лишь один, самый последний раз. Чтобы уже больше никогда не возвращаться.